Письмо 44

ПЕРВАЯ ТРЕВОГА

 

Письмо 44-е

Любезный приятель! Теперь приблизился уже я к важнейшему пункту времени, из всей тогдашней нашей кампании, или до прямых военных действий против неприятеля; ибо упомянутое до сего состояло по большей части только в единых стычках или маленьких и неважных сражениях, кои, как известно, не бывают никогда решительны, а обращаются только обыкновенно обеим армиям в беспокойство, отягощение и в пустую растерю людей; или, короче сказать, теперь по порядку пришлось мне вам рассказывать о нашей апраксинской баталии, о которой наслышались вы довольно, но подлинных при том бывших происшествий верно не знаете. Но можно ли вам и знать, когда вы сами при том не были, а по одним слухам подлинно все знать никоим образом не можно. Собственные примеры мне сие довольно доказали.

Совсем тем, не дожидайте того, чтоб я вам сообщил в подробности все при том бывшие обстоятельства. Но я наперед вам признаюсь, что мне самому в подробности оные неизвестны, несмотря на то, хотя я действительно сам при том был, и все, своими глазами видел. Да и можно ли такому маленькому человеку, каков я тогда был, знать все подробности, происходившие в армии, в такое время, когда все находилось в превеликом замешательстве, и когда мне, бывшему тогда по случаю ротным командиром, от места и от роты своей ни на шаг отлучиться было никуда не можно? Итак, иное-ли что остается, как сообщить то, что мне можно было самому видеть и что дошло до моего сведения. Армию в походе неинако, как с великим и многонародным городом сравнить можно, в котором человеку, находящемуся в одном углу, конечно, всего того в подробности знать не можно, что на другом краю делается и происходит, и я не надеюсь, чтобы кто-нибудь, не выключая и самих предводителей, мог все подробности при баталии в самой точности знать. Общее смятение и замешательство, шум, вопль, пыль, густота дыма, а паче всего повсеместная опасность и тысяча других обстоятельств тому препятствовать могут. При таких обстоятельствах, иное ли что остается, как сообщить вам только то, что случай допустил мне самому видеть, или о чем с достоверностию мог я тогда слышать.

Но как сия баталия была только одна, которую мне самому видеть случилось, то в награждение недостатка впрочем, постараюсь по крайней мере изобразить все виденное мною живейшим и подробнейшим образом, дабы вы могли все виденные мною происшествия вообразить себе наисовершеннейшим образом, и получить об них такое понятие, как бы вы сами оное видели.

Но прежде приступления к собственному повествованию о баталии, хотелось бы мне вам изобразить наперед всю тогдашнюю позицию, или положение нашей армии, ибо без того не можете вы никак вообразить себе прямого состояния тогдашнего замешательства, и получить прямое понятие о той опасности, в которой мы тогда находились. И чтоб мне лучше в том успеть, то вознамерился я не только все известное мне подробно описать, но нужное изъяснить и планами и рисунками. Итак, расскажу вам наперед, каким образом расположена была наша армия в последнем своем лагере пред баталиею. Я не знаю, какое сделать решение, в выгодном ли она стояла месте или в невыгодном, и должно ли хвалить, или хулить наших полководцев, что они ее так расположили.

Итак, вообразите себе наперед, любезный приятель, высокое ровное место, неподалеку от берега одной негораздо большой реки, протекающей сквозь широкую, глубокую и ровную долину. Помянутое лежащее на горе, у подошвы которой начиналась помянутая долина, высокое и ровное место было не столько широко, сколько длинно; было оно, сколько мне помнится, в ширину не более полуверсты, а в длину версты на полторы или на две, ибо с двух сторон окружал сие место большой, частый и густой лес, простирающийся в ширину, или поперек, на версту или более, а с третьей стороны пересекал оное превеликий и преглубокий буерак, с протекающею оным небольшою речкою, впадающею в вышеупомянутую реку Прегель. Таким образом окружено было сие место почти со всех сторон непреоборимыми оградами, и выход из него был только в двух местах, а именно, по краям оного, где на одном краю была между лесом небольшая прогалина, а на другом между лесом и помянутым буераком — также небольшое пустое пространство, простирающееся в ширину с небольшим на четверть или на полверсты.

На сем-то прекрасном месте расположена была наша армия лагерем, и, по-видимому, казалось, что нельзя было выгоднее быть сей позиции, потому что она стояла, власно как нарочно натурою в сделанном укреплении, и со всех сторон прикрыта была вожделеннейшими оградами, ибо впереди у себя имела она помянутый густой, высокий и непроходимый почти лес, прикрывающий фронт ее наилучшим почти образом. Правое крыло прикрыто было тем же лесом; левое помянутым непроходимым и крутым буераком, и с одного только тыла было открытое место, но и то для помянутой глубокой долины и реки Прегеля было неприступно, так что ни с которой стороны не могла опасаться неприятельского нападения. Самая узкая, находящаяся на левом крыле подле буерака дефилея, которою одною был из сего места свободный проход на пространное, позади леса находящееся Эггерсдорфское поле, застановлена была многими полками, прикрыта войсками и батареями, а сверх того имела еще впереди у себя небольшой ручеек с лощинкою, который, вытекая из Эггерсдорфскаго поля, впадал в помянутый большой буерак. Находящаяся же на правом крыле между лесами узкая прогалина, власно как нарочно перерыта была издавна несколькими небольшими рвами, которые сгодились нам очень кстати. Одним словом, все обстоятельства согласовались между собою наилучшим образом, и нельзя было удобнее сего места быть для прикрытия лагеря во время ожидаемой баталии и требовалось только одно искусство генералов, чтобы сим местом надлежащим образом уметь воспользоваться. Но имели ли наши полководцы к тому потребное искусство или нет, то усмотрите из последствия, а я между тем для лучшего усмотрения представлю вам все помянутое положение места рисунком.[135]

Вот вам план и описание всему положению того места, на котором происходило славное наше военное действие. Вообразите его себе хорошенько, дабы вам тем лучше можно было усмотреть все описанные ниже сего происшествия, к которым наконец теперь я и приступлю.

В последнем моем письме окончил я сию материю тем, что армия переправилась вся чрез реку Прегель и стала на вышеизображенном месте лагерем, и описание мое продолжалось до 16-го августа. 17-го числа поутру было все в армии еще спокойно. По розданным приказам знали мы, что и сей день простоим на сем месте, почему посылано было опять фуражировать, а сверх того велено было еще принимать провиант более, нежели на полмесяца, и мы приняли его уже сентября по 5-е число. Одним словом, о неприятеле не было еще ни слуху, ни духу, ни послушания, и хотя все мы имели довольно причины заключать, что ему уже недалеко быть надобно и что скоро дойдет до настоящего с ним дела, однако, не ведая ничего точного, не имели причины беспокоиться страхом и воображением себе смертоносного сражения. Коротко, мы так были спокойны, как бы находились еще верст за сто от неприятеля, и не думая ни о чем, пили себе и ели, и веселились, забавляясь разными походными препровождениями времени.

Пред полуднем наконец услышали мы вдали три пушечных выстрела, а немного погодя, еще два. Мы сочли их неприятельскими и говорили еще между собою, что таковых громких по сие время еще не слыхали и заключали, что не близко ли уже неприятель; но как в армии никакого шума не делалось и все по-прежнему было спокойно, то сочли мы сии выстрелы нашими и заключили, что конечно где-нибудь вдали стреляют наши по неприятельским партиям, почему, привыкнув уже к таковым слухам, перестали тотчас о том и думать. Но не успело пройтить с час времени, как увидели, что мы обманулись, и что конечно что-нибудь важное было. В армии нашей сделалась превеликая тревога. Началось ужасное скакание и гоньба адъютантов и ординарцев, кричавших, чтоб выходили в строй и выводили бы полки перед фрунт.

В одну минуту исчезло тогда прежнее спокойствие, и началось военное замешательство. Всякий, бросая все, в чем упражнялся, хватал оружие, одевался в военный снаряд, и бежал становиться в свой ряд и место определенное. Повсюду слышан был тихий шум, бегание и понуждение от начальников. Все наше военное ополчение власно как оживотворилось и в один миг были уже все полки пред своими станами и стояли во фрунте, ожидая повеления куда иттить и что делать. Нельзя довольно изобразить, сколь чувствительна была всем сия первая почти и прямая тревога. Всякий, не инако помышляя, что неприятель уже наступает и конечно уже не в дальнем разстоянии — не мог иного заключить, как что чрез минуту поведут его становить в ордер баталии и что, наконец, приближается тот час, в который принужден он будет позабывать и сам себя и все на свете, и готовиться к смерти. Обстоятельство, что вся армия состояла почти все из таких людей, которые неприятеля еще в глаза не видали, умножало в каждом его робость и внутреннее волнение крови и содрагание членов. Говорится и о простой пословице, что первую песенку зардевшись спеть, а тут дело несколько поважнее песни было. Однако все сие не долго продолжалось и нас власно как хотели только попугать; ибо не успели полки стать во фрунт и построиться, как присланы были опять вестники с повелением, чтоб солдат распустить опять по палаткам, и впредь слушать уже сигнала из трех пушек.

Сие успокоило опять всех нас: мы сочли, что, конечно, что-нибудь провралось и не прямо донесено фельдмаршалу и, разошедшись по своим палаткам, принялись опять за свои упражнения. Кто играл в карты, кто пел, кто смеялся, кто шутил, и так далее. Но не успело пройтить с час времени, и так, как в часу четвертом пополудни услышали мы уже подлинный сигнал к тревоге. В главной квартире у фельдмаршала выстрелено было три раза из вестовой пушки, и сие было знаком тому, чтобы полки опять во фрунт выводили. Мы тотчас сие учинили и уже меньше боялись, нежели прежде, думая, что опять нас распустят. Но сей день на то начался, чтоб нам обманываться в своем ожидании; ибо вскоре увидели мы, что дело обращалось понемногу в важность. К нам приехали предводители наших бригад, и вдруг повели полки с распущенными знаменами вон из лагеря. Тогда-то началось у многих трепетание сердца и жалкое прощание с остающимися в лагере своими знакомцами. Но по счастью некогда было им долго в том упражняться, нас увели с великим поспешением, и вывели за лес на чистое и пространное Эггерсдорфское поле.

Но сколь сильно мы опять тут обманулись! Мы думали, что выйдем уже прямо к неприятелю и не только его увидим, но и тотчас начнем с ним дело; но вместо того мы на всем поле не увидели и не приметили ни одного человека, и удивились тому чрезвычайно. Несмотря на то, становили все выведенные наши полки в порядок, и построили их версты за две от лагеря в две линии, между обеими находящимися посреди сего поля деревнями, в ордер баталии и разочли как надобно. Но не успели сего окончить, как не сделав ничего, а только сожегши одну деревню, повели нас обратно назад в лагерь, и мы проходили и простояли часа три только по пустому, ибо неприятеля не было еще и в завете, а сказывали только, будто бы он находился за лежащим впереди у нас лесом и будто бы также строился в ордер баталии, почему и нашу не всю армию выводили, а только одни наш авангардный корпус, да дивизию графа Фермора, и сие может быть для того, чтоб ему доказать, что мы очень осторожны. Но о, когда б таковы осторожны мы всегда были!

Таким образом окончился и сей день, без всяких важных происшествий и мы по необыкновенности своей не знали, чтоб это значило, что нас выводили. Мне случилось быть с сими выходившими на брань, и мы, по справедливости говоря, шли довольно отважно и без всякой трусости. Нетерпеливость у всех написана была на лице, и всякий усердно желал увидеть скорее неприятеля и исправлял свое ружье, для исправнейшего по нем стреляния. Но сколько мы ни смотрели и сколько ни усердствовали учинить ему храбрую встречу, однако его не было, и мы не могли увидеть ни единого человека, хотя пространное и на несколько верст простирающееся поле нам все было видно. Возвращаясь в лагерь не знали мы, радоваться тому или печалиться? Однако тужить о том дальней причины не имели. Кому жизнь не мила, и кто мог уверен быть в том, что он будет цел и сохранится жив от баталии? Я только имел причину возвращением сим доволен быть; но для чего, оного вы конечно не угадаете "Для трусости!" скажете вы. — Нет, я истинно не только не трусил, но еще более спокоен был, нежели сам думал. А вот для чего: со мною сделалось одно смешное и неожидаемое приключение. Когда мы на поле в ордер-баталии стояли и дожидаясь неприятеля из леса оправляли свои ружья, то хотел и я посмотреть, есть ли у ружья моего на полке порох, ибо заряжено оно у меня давно уже было. Но не проказа ли сущая тогда сотворись? Погляжу, ан у ружья моего совсем и курка нет!.. Боже мой! как я тогда смутился и в какое пришел замешательство! С одной стороны, не понимал я, куда он девался; с другой досадовал, что мне в случае нужды не только стрелять, но и обороняться будет нечем, а с третьей, и что всего паче, боялся, чтоб того кто-нибудь не увидел и не стал бы смеяться. Но как бы то ни было, но курка моего не было: отвернись проклятый шурупчик, который, думать надобно, накануне того дня как ружье чистили, некрепко был привинчен, и пропади вместе и с курком. А к вящему несчастию, и искать его способа не было. Я не только чтоб искать, но боялся и сказывать о том наилучшим своим приятелем, но внутренно только досадовал и сам себе смеялся, говоря: "Изрядный, право, я воин! да и курок-то проклятый нашел время пропасть. Тут-то его нелегкое и снесло долой, когда он всего был надобнее!" — Но по счастию всех хлопот я избавился: дело прошло без драки, а безкурочнаго моего ружья никто не приметил. Мы возвратились благополучно, а к утрему поспел к ружью моему другой курок. Эту честь могу я отдать исправности полковых слесарей. Истинно чрез час приделали они к нему совсем новый и, я не стыдился уже показаться перед фрунтом, а потерянный оставил спокойно лежать на полях Эггерсдорфских.

Сим окончу я сие мое письмо и уверив вас о моей дружбе, остаюсь и пр.