Письмо 38

ПОХОД ЛИТВОЮ

 

Письмо 38-е

Любезный приятель! Между тем, как мы упомянутым образом упражнялись в приуготовлениях к походу и время свое препровождали в церемониях и убранствах, неприятели наши работали совсем иначе и были далеко не таковы медлительны. Правду сказать, выступили и мы довольно рано в поход; но король прусский предупредил нас далеко в том. Он, видя делаемые со всех сторон толь страшные против себя вооружения, простирающиеся даже до того, что всех разных войск, ополчающихся против него, было до 700 тысяч, и чувствуя, что он был слишком против их слаб, ибо не имел и со всеми союзниками своими гановерцами более 260 тысяч человек войска, старался наградить то своею поспешностью и проворством, чего недоставало ему в силах. И ведая, что ни которая из неприятельских ему держав не могла открыть кампанию рано рассудил воспользоваться сим случаем, и, собрав колико можно более силы, напасть скоропостижно на сильнейшую из всех и к нему ближайшую, то есть, цесареву римскую, ибо надеялся, что в случае ежели удастся ему с самого начала ее победить и нанесть ей удар решительный, то тем не только сделает ей великое помешательство, но разрушит намерения и других держав, ей союзных.

Самое сие и причиною было, что он выступил в поле в сей год чрезвычайно еще рано и с армиею, состоящею более нежели из 100 тысяч, пошед с разных сторон в цесарские земли тремя колоннами. Сам он, предводительствуя первою, вошел из Саксонии прямо в Богемию, а славный его фельдмаршал граф Шверин, предводительствуя второю, пошел чрез Шлезию, а третьею предводительствовал принц Бевернский, и пошел в цесарские земли со стороны Лузации.

Для каковых причин спешил король дать решительную баталию, таковые же причины побуждали цесареву последовать системе, совсем тому противоположной. Она рассудила действовать оборонительным только образом, покуда союзники ее в состоянии будут выступить в поле, ибо предвидела, что тогда король прусский принужден будет разделить свои силы на разные корпуса, а потому и дожидалась она только сего выгодного пункта времени для начатия своих военных действий, а до того времени помышляла она только о прикрытии своих земель от нападения неприятеля.

Всходствие сей системы и разделил командующий войсками ее, генерал Броун, армию свою на разные корпуса и, поручив оные в команду герцогу Арснбергскому, графу Кенигсэку и графу Сербелони, расстановил оные в разных местах по границам, а сам с остальною армиею стал против короля. Сим распоряжением надеялся он прикрыть Богемию, и как все оные корпуса были многочисленны и могли скоро соединены быть вместе, то и думал, что они могут повсюду воспрепятствовать пруссакам войти в границы цесарския.

Однако воспоследовало не то, а совсем тому противное. Проворство, хитрость и расторонность короля и искусство его генералов разрушили все намерения и надежды цесарцев. Ничто не могло устоять против оных. Цесарцы сколько ни старались пруссакам препятствовать, но они превозмогли все противополагаемые препоны, — вломились в пределы цесарские, и принудили не только прочих полководцев цесарских отступить, но и самого Броуна ретироваться под самые пушки столичного богемского города Праги, и по соединении всех своих корпусов, стать тут в укрепленном ретраншементом и множеством батарей лагере, куда вскоре и сам король прибыл.

Не успел сей дойтить до Праги и соединиться со всеми своими отдельными корпусами, как ни мало не медля и не взирая на все выгодное местоположение, занятое цесарцами и самые их окопы и батареи, которыми они окружены были, решился их атаковать, говоря отсоветовавшим то своим генералам, что надобно ковать железо, покуда оно горячо. А самое сие и подало повод к той прагской баталии, которая была наиславнейшая во всю войну сию, и производилась апреля 25-го, то есть, в самый еще тот день, в который мы с полком своим выступили с своих квартир, и войска наши начали собираться к Риге.

Помянутая баталия была страшная и кровопролитнейшая. Со стороны прусской дралось 80, а со стороны цесарцев 75 тысяч человек. Прусскими войсками командовал сам король, с славнейшими своими генералами: графиомъ Швериным, Кейтом и многими другими, а цесарцами — принц Карл Лотаринтский и генерал Броун.

Король не послушал фельдмаршала своего Шверина и атаковал цесарцев и, совсем инако, нежели как советовал ему сей искусный генерал и самый фундатор прусской армии, но оттого самого совсем было разбит был. Все войска его обратились уже в бегство, и цесарцы получили б верно совершенную победу, если б особливый случай и неустрашимая храбрость самого помянутого фельдмаршала Шверина не произвела перемены и не превратила всего дела. Сей, видя совершенное уже войск своих разбитие, схватил сам знамя и закричав: "Трусы и бездельники все, кто за мною не последует!" бросился сам против неприятеля. Войско, увидев сие, пустилось за ним, толпится и выходит из дефилей. Шверин пал мертв со знаменем в руках, но самая смерть его возбудила отвагу и храбрость в войске прусском. Оно возобновляет сражение, стремится на неприятеля, опровергает оного и одерживает наконец совершенную победу.

Правое крыло цесарцев принуждено было ретироваться в другое место, а левое войтить и запереться в Праге. 5,000 человек цесарцев легло на месте, 10,000 взято в плен вместе с 240 орудиями артиллерии, а 48,000 со множеством принцев и генералов блокированы в Праге. Однако и прусскому королю победа сия стала не дешево. Он потерял на сражении сем 10,000 человек войска; но урон его чувствительнее был еще ему смертию графа Шверина, которого ему так жаль было, что он, пришед после баталии видеть еще раз тело его, покрытое кровию, смотрел долгое время на него с молчанием и с катящимися из глаз слезами, и наконец воскликнул: "Это не подданный, а отец, которого я дивился!"

Многие генералы, как его, так и цесарские, оказали на сей сражении чудеса храбрости. В особливости же прославились тем с прусской стороны принц Гейнрих, брат королевский и генерал Цитен, а с цесарской — генерал Броун, который принужден был также умереть от ран, полученных им на сей битве.

Вот какие дела и страшные кровопролития происходили уже в то время в Европе, как мы собирались иттить на войну. Но я возвращусь теперь к нам, и буду продолжать свою повесть.

Седьмое число мая был, наконец, тот день, в который и наш полк, по примеру прочих, принужден был выступить в поход, и как до неприятельской земли было еще очень далеко, а при шествии Курляндиею не было никакой опасности, то, для лучшей способности в походе, шли полки наши по одиночке друг за другом. Мы пошли тотчас влево и, перешед рыбачью слободу, вступили позади оной в бывший Псковского полку лагерь, где в тот день и ночевали. В последующий день (8-го) перешли мы только две мили, а в третий (9-го), приближаясь к курляндским границам, начинали уже отчасти чувствовать военные трудности. Перехода нашего хотя также не более двух миль или 14 верст было, и мы вышли хотя поутру, но совсем тем, за теснотою дороги, за превеликими остановками и по непривычке еще к таким походам, не могли мы в назначенный лагерь прежде приттить, как около полуночи, а обозы наши пришли уже поутру, и для того принуждены мы были в сем месте последующий день (10-го) дневать и дать и людям, и лошадям отдых.

Лагерь для нас назначен был в сем месте посреди соснового бора, и мы впервые еще стояли в таком неспособном и дурном месте, и принуждены были еще сверх того всю ночь препроводить без наших повозок и палаток и терпеть стужу, ибо ночи были тогда еще холодны. Мы расклали себе огоньки посреди бора и прогрелись около них почти всю ночь не евши и не спавши, предвещая себе, что сие и впредь часто будет случаться с нами. Генералы, командовавшие нашими бригадами, кляли и ругали наши обозы. И тяжелы-то они им казались, и от них-то была вся остановка, и для того повторено было приказание, чтоб уменьшены были тягости и чтоб неотменно по два офицера было в одной повозке. Легко можно заключить, что приказание сие было нам весьма нерадостно. Мы взгоревались тогда все и тужили друг об друге, ибо никому не хотелось расстаться с своею повозкою. Но по счастию не все то исполняется, что приказывается. С некоторыми из офицеров учинено было то действительно, и бедняки сии принуждены были разбросать опять несколько вещей и кинуть свои повозки; но бо льшая часть, и в том числе и я, под разными предлогами удержали свои повозки, к чему и полковые наши командиры, не принуждал слишком строго нас, много способствовали.

На утрие, 11-го, выступили мы опять в поход и продолжали шествие свое Курляндиею порядочнейшим образом и побригадно следующим порядком: сперва шла бригада генерал-майора Вильбоа, состоящая из третьего гренадерского, нашего Архангелогородского и Ростовского полков. Там следовала бригада генерал-майора князя Василия Михайловича Долгорукова, состоящая из кирасирского наследника полку, да из пехотных Низовского, Бутырского и Выборгского полков, а напоследок бригада бригадира Нушерса, состоящая из Псковского, Апшеронского и Белозерского полков. Мы, перешед мили полтретьи, ночевали при мызе Экау, где находился разоренный каменный замок и мельница.

На другой день, 12-го, в вечеру, прибыли мы наконец к местечку Бовску и расположились по сю сторону оного для того, что чрез реку Немонт перейтить было не можно, и надлежало делать наперед понтонный мост. К утру, 13-го, он у нас и поспел тотчас, и мне в первый раз случилось тут видеть сей походный и летучий мост. Понтоны сделаны у нас были жестяные и выкрашены красною краскою, и как они сверх того все были ровны, то весь мост представлял наипрекраснейшую фигуру, и я не мог довольно зрением на него налюбоваться. В сей день перебиралась вся наша дивизия по оному и проходила чрез местечко без всякой церемонии. Вид сего курляндского городка, в котором я с младенчества жил, и напоминание всех мест, которые я тогда видывал, наводил мне приятное увеселение, и я не мог на них довольно насмотреться. Мы, перешед оное и переправясь чрез другую реку Муху вброд, стали неподалеку от оного лагерем, в виду вся дивизия.

В сем месте стояли мы двои сутки. 14 и 15, в которое время были мы не без дела. Нам велено было учиться экзерциции и пальбе, и командующие генералы смотрели наше искусство, из которых щедрый наш главный командир Лопухин подарил наших солдат несколькими червонцами. Напротив того бригадным нашим командиром господином Вильбоем, были мы не так довольны. Строгость и надменность его была нам не очень приятна.

Поутру в третий день. 16-го, выступили мы опять в поход, и вступили наконец в Польское королевство. Мы не могли преминовать, чтоб при сем выходе из своего отечества и знакомых земель несколько раз на него назад не оглянуться и со вздохом не сказать: "Прости, милое и дорогое отечество!.. велит ли Бог нам опять тебя видеть и когда-то это будет?" Некакие особливые и трогательные чувствия разливались тогда по всем частям нашего тела, и выгоняли против хотения слезы из глаз наших. Мы хотя старались оные скрывать, однако они были у весьма многих довольно приметными. Мы ночевали тогда, прошед немного первое польское или паче литовское местечко, называемое Жеисмен.

Как, 17-го, за обозами сделалась опять небольшая остановка, а к тому ж достальныя бригады не бывали, то положено было в сем месте передневать и сождаться с прочими. Поелику же наивеличайшую остановку и препятствие делала нам артиллерия, которой мы целый парк при дивизии своей имели, то отправлена она была сего числа наперед.

В следующий за сим день 18-го, случился тогда праздник Троицын день. И как главный наш командир был человек крайне набожный и богомольный, то не прежде мы выступили в поход, как отслушав в поставленных полковых церквах обедню, и потому прибыли в назначенный лагерь при другом местечке Линкове уже на рассвете последующего дня, 19-го. Однако принуждены были в тот же день иттить далее до третьего местечка, называемого Клавана; но в сем месте мы уже дневали, 20-го.

21-го, после полудня, пошла наша бригада опять в поход и шла до деревни Павикшни, куда, как пехота, так и обозы пришли уже в полночь.

В сем месте сделалась в обстоятельствах моих перемена. До сего времени был я все еще ротным командиром и правил ротою, что для меня было весьма и выгодно, ибо великая разница быть простым офицером, и начальником роты, а особливо в походе. Но тут занемог вдруг наш полковой квартермистр, господин Штейн, и надлежало выбрать для отправления должности его другого искусного и способного офицера. Во всем полку иного не нашли к тому способного, кроме меня. Я хотя и старался от того отбыть, но мне не помогло ничто, и я должен был, сдав роту свою другому прикомандированному поручику и приняв фурьеров в свою команду, ехать наперед для занимания лагерей. Перемена сия была мне досадна и нет. Я избавился чрез то неописанного того отягощения и скуки, которую имел до того, едучи всегда при роте своей верхом и на всякой версте останавливаясь. Нельзя изобразить, сколь досадна и отяготительна была, по непривычке, всем нам таковая медлительность и на всяком почти шагу остановка в походе. С утра до вечера, бывало, мы идем, но не более перейдем, как верст 10 или 15, а во все сие время не можно было никому от своего места при роте ни на один шаг отлучиться. Нередко случалось, что переломит пополам спину от беспрерывного сиденья на лошади, и устанешь так, что животу своему не рад. Мне много помогала еще новокупленная моя книга. Она бывала у меня всегда в кармане, и как скоро закричат: что "стой!", то принимался я за нее и продолжал чтение. По счастию, была очень любопытна, и я не мог уставать, ее читаючи. При помянутой же со мною перемене лишился я всех сих отягощений, и мне в особливости было приятно то, что я мог чрез то иметь для себя всегда более времени и покоя, ибо как переходы были очень малые, то будучи на свободе, не долго нам было переехать верст 15 или 12, и тогда по разбитии лагеря не оставалось нам ничего делать, и мы, дожидаясь своих полков могли, сколько хотели себе спать и отдыхать. Одним словом, мы имели столько свободного времени, что дошло скоро до того, что мне праздность сия уже и наскучила. И как я не привык без дела быть, то прочитав книги свои и полюбив оные очень, вздумал на досуге «Клевеланда» моего переводить и препровождать в том все праздное свое время. Упражнение сие произвело мне сугубую пользу, ибо, во-первых, занимаясь тем, не чувствовал я ни мало скуки; во-вторых, избежал чрез то необходимости делать сотоварищам моим, двум другим бригады нашей квартермистром, компанию, и ездить с ними в местечке и деревни, и там препровождать время в питье, гулянье, а нередко и в других шалостях непозволительных. Сотоварищами сими были у меня г. Кульбарс и г. Похвиснев. Первы был третьего гренадерского полка и служил вместо оберквартермистра; а второй Гостовского полку, и молодец нарочито ветреный. Кроме того, отправляя сию должность, имели мы и ту выгоду, что, приезжая в местечки всегда прежде полков, могли все нужное для своей провизии доставать и купить по вольной цене, а не втридорога, так как покупали мы до того времени, ибо не успевала дивизия куда приттить, как в один час все было выкуплено и ничего достать было уже не можно. Но я возвращусь к продолжению описания нашего похода.

22-го мая пришла наша дивизия до местечка, называемого Новое Место, и передневав (23-го) тут продолжали (25-го) поход свой до местечка Крекенау. В сем месте принуждены мы были опять стоять двое суток, 26 и 27, ибо как заготовлен был провиант, то должны были мы опять принимать и печь себе хлебы. При сем случае в первый раз случилось еще нам печь хлебы сии в земляных печах и растворять квашни в ямах: зрелище до того невиданное и по новости своей любопытное. Мы, увидев помянутые ямки и в них в рогожах и в мешках растворяемое тесто, а для печения хлебов другие, выкопанные наподобие нор, дивились и не хотели верить, чтоб могло выйтить что хорошее: но удивление наше увеличилось, когда увидели после хлебы и сухари столь хорошие и вкусные, что таковых мы до того времени еще не едали.

Что касается до меня, то случилось тут со мною одно смешное приключение. Как я был в сие время в совершенной праздности, то сидел я одним днем в своей офицерской палатке на земле и занимался обыкновенно моим упражнением, то есть переводил на коленях своего «Клевеланда». Углубившись в сие дело, не знал я того и не ведал, что взошла и висела уже над нами страшная громовая туча, а услышал только, что вдруг зашумела и завизжала превеличайшая буря с вихрем, и начала рвать наши палатки. Я начал кричать, чтоб бежали люди и скорее колотили колушки покрепче в землю, однако некому, да и некогда было меня слушать! Палатку мою, ни с другого слова, вихрь подхватя всю ударил об землю и прихлопнул ею меня совсем, с бумагою и чернилами моими к земле. Что было тогда делать? я кричал что есть мочи, но за превеликим шумом, молниею и громом никому было не слышно, а выдраться самому никакого не было способа: так и хорошо запутало меня палаточными полами. Одним словом, я едва было тогда не задохся, ибо принужден был сим образом под палаткою лежать более получаса и покуда все, схоронившиеся от дождя кой-куда люди, несчастие мое увидели и, прибежав, меня из тюрьмы освободили. Но каким же уродом я оттуда вышел! Я был весь не только дождем обмочен, но и перемаран чернилами, и рад был уже тому, что освободился.

28 числа сего месяца начался опять поход нашей дивизии и продолжался до местечка Сербелишки, а на другой день, 29, после сего дошли мы, наконец, до знаменитого польского, однако, не гораздо большого местечка, называемого Кейданы. В сем месте в последующий за сим день, 30, сошлись мы с первою дивизиею, которою предводительствовал сам фельдмаршал, вместе. Ибо он идучи из Митавы другою дорогою через Янгышки, Машкутек, Шлав, Радзивилки и Шадов прибыл также к Кейданам. Однако обе сии дивизии вместе тогда еще не соединялись, но стояли лагерями порознь.

При Кенданах (1) стояли мы целых пять дней, отчасти для приема провианта, котроый был также тут заготовлен, и печения из него хлебов, отчасти дожидаясь (2) достальных бригад, по отставших несколько от прочих. Однако 3-го числа июня выступил наш фельдмаршал, с своею дивизиею далее к Ковно, и на другой день (4-го) после того последовали и мы за ним с нашею дивизиею, которая дошед до местечка Бобти ночевала. Наша же бригада оставалась в сей раз назади, но прибыла к сему местечку уже 5-го числа.

Наконец, 6 числа прибыли мы к местечку или, паче сказать, довольно знаменитому и славному городку Ковнам. Мы нашли уже тут великое собрание полков, ибо как, не доходя до местечка, надобно было перебираться чрез реку Вилию, которая нарочито была велика, а мостов было еще не сделано, то становились приходящие полки подле сей реки и дожидались изготовления оных.

7-го числа переправились мы чрез помянутую реку Вилию и прошед Ковны, стали подле сего местечка лагерем. Тут стояли мы не малое время, ибо как чрез помянутую реку переправляться надлежало всей армии по одному только узкому понтонному мосту, к тому ж город сей назначен был генеральным рандеву или сборным местом, то и требовалось к тому не малое время.

Впрочем, как стояние в сем месте было достопамятно некоторыми случившимися со мною происшествиями, то отложив повествование об них до последующего письма, теперешнее сим кончу, сказав вам, между тем, что я есмь и проч.